- Слишком долго! Не хочу этому верить! Может, все еще уляжется.

- Дай Бог!

- Не кажется ли тебе, что в знаменитом изречении Достоевского "Если Бога нет - все дозволено" есть некоторая риторика?

- Почему?

- Но ведь точно так же и инквизиторы, сжигавшие живых людей, могли бы сказать: во имя Бога - все дозволено.

- Но инквизиторы, ссылаясь на Бога, оправдывали свои преступления, тогда как Достоевский утверждает, что безбожие лишает человека серьезной нравственной защиты от преступления.

- Кстати, попытка при помощи молитвы и покаяния умиротворить совесть не есть ли в некоторой мере бессовестность?

- Но почему?

- В знаменитой русской поговорке "не согрешишь - не покаешься" есть веселый намек на желательность греха. Получается, что человек, согрешивший и покаявшийся, в чем-то выше человека, который и не грешил, и не каялся. В акробатике человеческого жульничества здесь вера превращается в страхующую сетку.

- Но если не давать человеку покаяться, он начнет совершать еще большие грехи.

- Не знаю, есть ли в христианстве какой-то срок, который человек должен выдержать с болью за свой грех, а только потом ему дать покаяться.

- Я тоже не знаю, есть ли такой срок. Но я знаю, что человек без покаяния вырождается. Человек соприродно грешен, следовательно, покаяние должно сопровождать его всю жизнь.

- Стремление к преступлению в человеке лежит глубже, чем следование формуле: Бога нет, значит, все дозволено. Человек сначала мучился желанием преступления и его недозволенностью. И вот это желание преступления победило и сотворило формулу: Бога нет - все дозволено. И он себе все дозволил, но желание преступления явилось раньше формулы. Не формула сотворила преступление, но желание преступления сотворило формулу.

- Но для многих неразвитых душ отсутствие Бога означает вседозволенность. "Крой, Ванька, Бога нет!" - говорили в революцию. Пророчески предчувствуя все это и пытаясь все это остановить, Достоевский и сказал: "Если Бога нет - все дозволено".